Маленький антракт среди угрюмого тумана: из истории пребывания Константина Паустовского в Белокурихе

В августе-сентябре 1942 года в Белокурихе произошло два знаменательных события, надолго запомнившихся местным жителям: посещение нашего курорта известным писателем Константином Паустовским и прибытие в Белокуриху Всесоюзного пионерского лагеря «Артек». Двести десять пионеров-артековцев со своими вожатыми и директором лагеря Г.Г. Ястребовым приехали в Белокуриху 11 сентября 1942 года, Паустовский – тремя неделями ранее. Подробнее о его визите рассказывает Е. Жилинская в газете «Курорт Белокуриха» за 27.09.09 г.

О военном «Артеке» жители нашего города слышали много, кто-то был свидетелем незабываемой встречи с бывшими артековцами, состоявшейся в Белокурихе осенью 1984 года. Многие читали книгу Нины Храбровой «Мой Артек», описавшую самую длинную смену в «Артеке», начавшуюся в Крыму 19 – 20 июня 1941 года и закончившуюся в Белокурихе в январе 1944 года.

Паустовский пробыл в Белокурихе недолго: 26 сентября 1942 года он уже покинул ее, а четыре месяца спустя, в феврале 1943 года, в письме А.Я. Таирову написал: «Белокуриха вспоминается – как маленький антракт среди угрюмого тумана».

Что значил этот «маленький антракт» для Константина Георгиевича, человека творческого, легко ранимого, уже немолодого, не совсем здорового, на полтора года оторванного от родных мест и не имеющего возможности заниматься своей любимой прозой, можно будет понять, познакомившись с его письмами 1941-1942 гг.

Из последнего предвоенного письма Паустовского С.А. Бондарину от 6 мая 1941 г.: «В Москве скука, вращение мелких дел, то пыль, то нудные, совсем ноябрьские дожди. В клубе собираются драматурги (идет обсуждение пьес) и поносят друг друга. Литературных новостей никаких. …В «Литературной газете» печатаются статьи о том, что «Паспорт» Маяковского выше лермонтовского «Люблю отчизну я, но странною любовью» и выше всех пушкинских стихов о России. Вообще – чепуха». …Я сижу над пьесой для МХАТа, мучаюсь и мечтаю о прозе.

…Поедем осенью (на август – сентябрь) в Солотчу и на Прорве забудем все горести» (На какое-то время забыть все горести К. Паустовскому, по-видимому, удастся только через год, в августе-сентябре 1942 года, сидя на берегу речки Белокурихи за ловлей хариусов. Прим автора).

 

Письма…

29 июня 1941 года Паустовский уже пишет своей милой жене Валюше (В.В.Навашиной): «Вагон качает, трудно писать. Скоро Брянск, на месте буду, должно быть, завтра утром (30-го)». Попутчики очень славные, и все меня знают.

Даже после того, что я видел мельком (беженцы), ясно, что фашизм – это что-то настолько ужасное и жестокое, чему нет даже имени.

В вагоне душно. Знаем все новости, – работает радио.

1 июля 1941 г. Киев. 6 часов утра: «Возможно, что сегодня выеду в Одессу на бессарабское направление. …Из Одессы поедем на несколько дней на Дунай и в Кишенев… Странно, но после войны 1914 года мне казалось, что я забыл фронтовую жизнь, но, очевидно, старый опыт сказывается – я очень легко и уверенно разбираюсь в обстановке – очень сложной, очень спокоен и все точно взвешиваю».

2 июля 1941 г. Пароход «Интернационал». 7 ч. утра: «Зверунья. милая, пишу рано утром на пароходе, переполненном беженцами, евреями, и поляками. Скоро Черкассы. Там пересяду на поезд на Одессу. …Сейчас такая тишина кругом. Солнце, заросли, Днепр (он очень широк в этом году), что трудно поверить в войну – если бы не беженцы и не то, что пароход всю ночь шел с выключенным светом, и было темно, как в погребе.

4 июля 1941 г.: «Пробуду в Одессе дня два-три, потом, может быть, придется съездить ненадолго в Тирасполь. …

Мне еще труднее оттого, что мой невольный спутник – человек циничный, назойливый, шумный и чужой до отвращения. Единственное его достоинство – это необыкновенная ловкость. Писать о нем не хочется. … Пока все хорошо, но даже если бы стало хуже, и мы бы потеряли связь друг с другом – никогда, ни на секунду не теряй надежды и жди. Я, кажется, написал мрачное письмо, но сегодня мне особенно трудно без тебя».

7 июля 1941 года. Тирасполь – вечер: «Живу в бывшем дворце пионеров в редакции армейской газеты в большом спортивном зале, сплю на матраце на полу. …Жизнь бивуачная. Вообще я здоров, но начались подагрические боли. Народ вокруг хороший, молодой, отзывчивый».

12 июля 1941 г. Тирасполь: «Пишу тебе рано-рано утром и тороплюсь, – сейчас уходит машина на Одессу – надо успеть отправить с ней это письмо. Я здоров, относятся ко мне хорошо, быт своеобразный. Только мало сплю, но в этом я не виноват».

18 июля 1941 г. Одесса: «Несколько дней не писал (с 14-го) – был на передовых позициях. Вчера утром вернулся в Тирасполь, а ночью выехал в Одессу вместе с Михалковым и сотрудником Союза писателей Шапиро (они случайно заехали в Тирасполь). Несколько дней буду работать в местной военной газете и за это время договорюсь с ТАСС (по телеграфу) относительно приезда в Москву».

30 июля 1941 г. Одесса: «Я сейчас нахожусь при редакции газеты «Во славу Родины». В ТАСС писем почти не посылаю – нет возможности с ними связаться. Мы держимся очень дружно – Кружков – очень хороший человек, Михалков (он оказался совсем не плохим) и я. Всегда вместе. Сплю на воздухе».

9 октября 1941 года Паустовский напишет своему другу Р.И. Фрайерману уже из Алма-Аты: «Полтора месяца пробыл я на Южном фронте, почти все время, не считая трех-четырех дней, на линии огня. Из москвичей видел Михалкова, Бориса Горбатого, в Одессе видел Олешу. Был и на суше, и на море. В половине августа вернулся в Москву, где ТАСС, ввиду моего «преклонного» возраста, решил оставить меня в Москве («в аппарате ТАСС»), а затем по требованию Коминтерна по делам искусств – и совсем отпустили для работы над пьесой для МХАТа. В Москве я прожил недолго, квартиру разбомбили. Жил в квартире у Федина в Переделкино. Вскоре уехал к Вале и Серому в Чистополь (под Казанью), куда эвакуировали все семьи писателей. В Чистополе оставаться было немыслимо, – с большим трудом переехал в Алма-Ату». …Работаю над пьесой».

Из Алма-Аты В.К. Паустовскому 16 февраля 1942 г.: «Все живем только надеждами и ожиданиями. Здесь все киноорганизации (Мосфильм, Ленфильм и другие). Я написал большой антифашистский сценарий, на днях его окончил. Работаю в Советском Информбюро (для Америки и Англии) и должен писать пьесу (срочно). …Я, конечно, постарел, — в мае мне будет уже 50 лет. На фронте болел (воспаление почек), до сих пор еще толком не оправился, а здесь из-за высоты (1000 метров над уровнем моря) – у меня жестокая одышка».

Г.Л. Эйхлеру 2 мая 1942 г. из Алма-Аты: «… Я два месяца пробыл на Южном фронте (от ТАСС), вернулся в Москву. Своих не застал. Их уже эвакуировали в Чистополь. Квартиру мою разбомбило фугасной бомбой, но библиотека уцелела. Из Москвы я уехал в Чистополь, там было очень худо (300 писательских семей!). Я забрал своих и увез их в Алма-Ату. Здесь трудно, конечно, но все же работать можно. Работаю много (для американской печати, Информбюро, «Красной Звезды», для кино и театра)».

 

…Курорт и дом отдыха

Так как же К.Г. Паустовский оказался в Белокурихе? Из следующего письма из Алма-Аты от 2 июля 1942 года Р.И. Фрайерману мы видим, что таких планов изначально у него не было: «Сейчас кончаю пьесу для МХАТа. Затем я должен на несколько дней (в конце июля) поехать в Барнаул вместе с Валей к Таирову (я тоже обещал ему пьесу). Потом надо съездить в Сталинобад (там Альберт кончает Лермонтова) и заехать в Самарканд. После этого можно ехать в Москву (в Солотчу). Примерно все эти дела окончатся в начале сентября.

Тоска здесь страшная – и от исчезновения перспектив, и от одиночества, и от неслыханной жары, и от сознания, что надо скорей выполнить все обязательства, всю работу, чтобы можно было уехать, и от усталости, и от болезни, которые тормозят работу. (Болезнь у меня неважная, – сдало сердце – «грудная жаба»).

Поклонитесь от меня Старице, и Канаве, и Промоине, и Прорве, и каждой иве, и каждой травинке в лугах. И саду, и беседке, если она цела».

Предложение на написание пьесы для Камерного театра, эвакуированного из Москвы в Барнаул, К. Паустовский получил от режиссера А.Я. Таирова еще в первых числах февраля 1942 года. В ответном письме Таирову из Алма-Аты от 5 февраля 1942 года он дал согласие, но при условии, что сначала закончит большой сценарий для Мосфильма, закончит по госзаказу пьесу для МХАТа (с этой пьесой его очень торопили), а по окончании сценария выедет в Москву по вызову. В марте 1942 года Паустовский надеялся приступить к работе над пьесой для Камерного театра, но обстоятельства складывались для него неблагоприятно, что мы узнали из очередного письма Таирову: «Я попал в лапы в кино (Вы, конечно, представляете, что это значит), потерял много времени и сил, написал два сценария (оба серьезные) и только сейчас заканчиваю мхатовскую пьесу. … Я болел (сердце), врачи запретили мне одно время работать.

Последние дни работать трудно из-за поистине экваториальной чудовищной духоты. Над самыми крышами лежат свинцовые неподвижные облака. Должно быть из солончаковой пыли. Какой-то слепой свет разлит над городом, и все чувствуют нечто вроде разжижения мозгов. Мне очень хочется «дорваться» наконец-то до пьесы для Камерного театра. …

Злюсь на себя, что все время опаздываю с работой. Раньше я работал быстро, шутя, теперь после войны, работать стало гораздо труднее.

Я мечтаю о Барнауле еще и потому, что очень стосковался по России. Здесь все очень чуждо, олеграфично, а народ – вялый, скучный».

Первое упоминание о возможности поездки в Белокуриху встретилось нам в письме К. Паустовского С.М. Навашину от 13 августа 1942 г.: «…Барнаул славный город, с липами, березами, деревянными тротуарами, чудесными резными деревянными особняками (дома бывших золотопромышленников, купцов) и великолепной Обью, уже здесь, в верховьях, она больше Волги. Много приветливых маленьких бородатых старичков-рыболовов. Сегодня пойду удить рыбу с Оттеном на плоты.

Если мы уедем в Белокуриху (курорт на Алтае) с Таировым – телеграфируй все равно сюда (Барнаул, Камерный театр, мне)».

16 августа 1942 года Паустовский пишет Р.И. Фрайерману из Барнаула:

«… Наши презумпции такие – 20 августа мы едем вместе с престарелым Таировым и Коонен в Белокуриху на Алтае, в 70 километрах от Бийска. Там я буду писать пьесу. Дело в том, что театр на месяц закрывается на ремонт. Актеры уезжают на фронт, и сидеть в Барнауле, в гоголевской гостинице, похожей на стационарное отхожее место, нет смысла.

Белокуриха курорт (серные воды) и дом отдыха (до сих пор он открыт). Там дадут комнату и будут кормить. К тому же в окрестностях Белокурихи прекрасные рыбные озера.

Вернемся мы в Алма-Ату к двадцатым числам сентября, если раньше не сдохнем от холода, к тому времени я окончу пьесу. Здесь холодно, по ночам уже заморозки. Дождливо – Валя не взяла ничего теплого, я — без пальто, и что из этого получится, неизвестно. …

 

Слушаем сводки, тяжело, газет нету.

Теперь – о Барнауле. Это славный город. Славный, прежде всего, тем, что он русский город, очень похожий на наши северные города. Деревянные дома с мезонинами, липы, запустенье, герань на окнах и множество добродушных старичков-рыболовов.

Великолепная Обь, она здесь шире Волги, – и уже наше северное бледное небо. Но жить здесь можно только при театре – иначе трудно. Никакого заработка, а цены в три-четыре раза больше, чем в Алма-Ате.

…Одно здесь привлекательно – это приветливый (сравнительно) народ и русский родной пейзаж (но суровее нашего и холоднее). Что нового в Алма-Ате? Пишите мне по адресу: Барнаул, Камерный театр, мне. В Белокуриху перешлют».

И вот, что писал Паустовский 10 октября 1942 года из Барнаула в письме С.М. Навашину о своем пребывании в Белокурихе: «В конце августа мы уехали с Таировым и Коонен (жена Таирова) в Белокуриху – маленький радиоактивный курорт в предгорьях Алтая. Ехали до Бийска /…/ по железной дороге, потом на разбитом «пикапе». В Белокурихе прожили до 26 сентября. Жили мы со Зверой в отдельной маленькой даче, у самых гор, среди вековых ив. Рядом с нами жил Жорик Шторм и актер Лишин (тот, что играл в театре Революции в «Простых сердцах» капитана). Места сказочные – смесь Крыма и Кавказа с Солотчей (Солотча Рязанской области – любимое место отдыха Паустовского и его друзей Прим. автора) с нашими лесами. В горной реке Белокурихе я ловил с московским доктором Кулагиным хариусов (это вроде форели). Налавливали по 80-100 штук. Сидел на мраморных скалах, заросших цветами и березами, и удил из бассейнов, как из ванной. Но, к сожалению, было это всего три-четыре дня, — все было некогда. Зверунья наша отдохнула в Белокурихе, хотя часто куксилась по тебе. Жоржик в Белокурихе дожимал своего «Генерала Ивана» и нудился. Вернулись в Барнаул. Здесь я отделывал пьесу и вот на днях прочел труппе. Немного устал».

 

Осень

В 1943 году в рассказе «Правая рука» Паустовский опишет белокурихинскую осень: «А потом пришла, раскинулась осень. Никогда еще Тихон не видел такой осени: ни ветерка, ни облака на прозрачном небе. Леса горели на свету, будто их выковали из золота хитрые сибирские кузнецы, выковали каждую ветку, каждый стебелек. Свистели со всех сторон бурундуки. Роса до полудня не высыхала на бруснике, на мшистых валунах, и цвел на этих камнях такой красный цветок, будто горели среди мха маленькие костры». И не важно, что в окрестностях Белокурихи мы никогда не видели брусники, и это только авторское воображение, но читатель верит каждому его слову и растворяется в этой красоте (А мне вспоминается сентябрь 1972 года, Ялта, экскурсия на Ай-Петри. С высоты Крымские горы, заросшие лесом, каменистые осыпи так напоминали Белокуриху. И с тех пор каждый раз, когда в ясный солнечный день мы, поднявшись по тропе на вершину Церковки, с восхищением смотрели на открывающиеся нашему взору просторы, горные хребты, они всегда нам напоминали Крым, крымские пейзажи, и всегда казалось, что где-то там, вдалеке за горизонтом, должно быть море. Прим.автора).

После Белокурихи Паустовский вернется в Барнаул, где наконец-то окончит пьесу «Пока не остановится сердце». 10 октября 1942 года из письма С.М. Невашину:

« …Здесь страшные непрерывные дожди (вернее – непрерывный дождь). …Третьего дня читал пьесу труппе, и произошло смятение и сенсация, Таиров меня целовал и актеры тоже, и вообще волнение в театре большое. Главную роль будет играть Коонен».

12 октября Паустовский уедет в Алма-Ату. 12 ноября 1942 года напишет оттуда Таирову: «Дорогой Александр Яковлевич, пишу Вам еще нетвердой рукой, – только что поднялся после воспаления легких. Заболел в день приезда и пролежал три недели. … Жду Вашего ответа. Начал писать прозу, отбиваюсь от киношников и думаю о пьесе (будущей) – свободной и очень субъективной (по мироощущению и стилю). Огромный привет от нас Алисе Георгиевне.

И снова А.Я. Таирову из Алма-Аты в письме от 4 февраля 1943 г.: «Дорогой Александр Яковлевич, — простите меня, грешного, за то, что не писал так долго. Болезни, срочная работа, сборы в Москву – все это очень утомило и не дало мне возможности спокойно посидеть над письмами. …

Очень обидно, что не удастся мне увидеть премьеру в Барнауле, но я утешаю себя тем, что увижу ее в Москве на Тверском бульваре, в знакомом и милом здании Камерного театра. От разных театральных людей, курсирующих в Москву и обратно, я слышал, что Камерный театр в начале лета уже должен быть в Москве. Значит, скоро увидимся и поговорим о новой романтической, западной, искристой пьесе, которую я собираюсь писать для Вас. …

Много работаю. Написал четыре связанных жанром коротких сценариев об Одессе, Севастополе, Ленинграде и Сталинграде (об осажденных городах). Их уже ставят. …Вот видите, как я заразился драматургией. …

Алма-Ата пустеет – уехал Шкловский, каждый день кто-нибудь уезжает, и все время такое чувство, что тебя забыли. Завадовский здесь и уезжать не собирается. Уланова лежит в брюшном тифу.

Мы часто вспоминаем Барнаул и Белокуриху с очень нежным чувством. Легко, приятно и как-то по художественному точно (если можно употребить это слово) было работать с Вами. Белокуриха вспоминается — как маленький антракт среди угрюмого тумана.

Поправляйтесь, дела на фронте идут чудесно. Скоро Москва. Обнимаю Вас.

Ваш К.Паустовский».

Поделиться в социальных сетях:

[SvenSoftSocialShareButtons]

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.